**Дневная запись**
Холодным осенним утром мы с двоюродной сестрой Татьяной отправились на старое кладбище в пригороде Губкина, чтобы навестить родные могилы. Туман, словно седые космы, вился между древними памятниками, а вороний крик нагонял тревогу. Зашли в небольшую деревянную часовню — воздух был густ от запаха ладана и воска. Поставили свечи за упокой, а Таня, тяжело вздохнув, впервые написала записку за свою бабушку Аграфену. Потом подошли к могилам родителей, убрали пожухлую листву, протерли плиты и поставили скромные букеты астр в жестяные банки.
— Что, Танюша, пойдем поищем, где твоя бабушка Аграфена лежит? — спросила я, кутаясь в шерстяной платок.
— Пойдем, — тихо отозвалась она, и сердце у неё сжалось от странного предчувствия.
Бродили среди старых надгробий, где мох скрывал имена, а берёзы клонились под грузом лет. Наконец я остановилась у скромного памятника.
— Вот же она, Таня! Аграфена Степановна, — сказала я, протирая запылённое фото. — Смотри, кто-то уже убрался тут. Странно, да?
— Вы к Аграфене Степановне? — внезапно раздался позади низкий голос.
Я резко обернулась, и мысли смешались: «Не может быть…»
— А ещё у вас сад был большой, — продолжал мужчина, словно не замечая нашего смятения. — Бабуля ваша нас, ребятишек, туда пускала. Малина сладкая росла, вишни — с кулак, да ещё белая малина — ни у кого такой не водилось! А горох — стручками длинными. Вся детвора у неё лакомилась. А потом ты, Таня, родилась, и бабушки твоей не стало. Чайку нальёте?
Я удивлённо взглянула на сестру, которая стояла, будто окаменев.
— Тань, ты чего? — спросила я, разливая чай по кружкам.
— Да ничего, наливай, — ответила она, но голос дрожал.
После смерти мужа Таня стала чаще ко мне приходить. Дочь её жила далеко, и ей не хватало тепла родни. Про бабушку Аграфену, отцову мать, она почти ничего не знала. Дом, где родилась, помнила смутно — их переселили из старой избы, когда ей не было и пяти. Мать её, Зоя, тот дом ненавидела и свекрови не простила, что та была против её беременности.
— Бабушка твоя добрейшей души была, — сказала я, отпивая чай. — Отец твой, Михаил, у неё младшим был, души в нём не чаяла. Старшие — брат да сестра — рано разъехались, семьи завели. Кто в Питер подался, кто в Сибирь. Внуков от них Аграфена Степановна редко видела. А Миша всегда при ней был.
Сперва она и замуж его не пускала. Говорила: «Слабый ты, сынок, да и к чему семья, коли жизнь разлучает?» Михаил и не рвался — видно, судьба не встречалась. Но потом, под сорок уже, увидел твою мать, Зою. Та в гости к сестре приехала, а он — как громом поражён. Зоя худая, хрупкая, хоть и за тридцать ей было.
Аграфена Степановна, на удивление всем, благословила их. Видно, почуяла, что скоро сын один останется. Думала, невестка и о нём, и о ней заботиться будет. Только детей, мол, поздно заводить. Но вышло иначе. Зоя почти сразу тебя родила, Таня. Счастью её не было предела, да и Михаил будто помолодел.
А тут бабушка слегла. Михаил больше о жене да ребёнке думал, чем о матери. Зоя тоже не баловала свекровь вниманием. Жаль, Таня, что так получилось. Аграфена Степановна к концу жизни ожесточилась — и на детей, и на внуков. Когда её не стало, была глубоко несчастна. Старость да болезнь своё сделали…
— Спасибо, Лен, что рассказала, — тихо проговорила Таня. — Про сад, про бабку. Отца давно нет, а мать и слышать о ней не хотела. У меня от того дома — одни обрывки памяти. Я же крохой была. Помнишь, как я в бочку свалилась?
— Ещё бы! — рассмеялась я. — Я тогда перепугалась! Мы с соседскими — Витькой да Людкой — лягушку в бочке увидели. Тебе, малявке, не видно. Тебе три года, мне восемь. Я тебя подняла, да не удержала — бултых в воду! Хорошо, рядом Серёжа был, внук тёти Паши. Он тебя выловил.
— Вот сестра! — фыркнула Таня. — Серёжу помню. Он меня утешал, а я ревела. Не от страха — нет. На мне дурацкая зелёная шапка с завязками была. Ненавидела я её! А Серёжа — пацан взрослый, на качелях меня качал. Мне перед ним в этой шапке, да ещё мокрой, так стыдно было! А лягушку так и не увидела.
— Тань, давай на родительские съездим, — предложила я. — Скоро поминальные дни. Рядом и могила твоей Аграфены Степановны. Ты там хоть раз была?
— Нет, — призналась Таня. — Отца рано не стало, я маленькая была. А мать про бабку и слышать не желала. Только и твердила: «Слава богу, убрались из той развалюхи, где зимой дубМы выпили чаю, вспомнили родителей, и мне показалось, что старый сад зашумел листвой, будто шепча: «Теперь всё хорошо»
