В былые времена в тихом городке Елатьма жила я, мать единственного сына, и не думала, что мой дом, моя тихая гавань, станет местом распрей. Сынок мой, Данила, всегда был своевольным, но чтобы он с женой начал указывать мне, как жить в моих же стенах — такого я и представить не могла. Всё началось, когда двадцатилетний Данила заявил, что женится на Аграфене. Умоляла его подождать, повзрослеть, но он стоял на своём, будто бес вселился. «Любовь не ждёт», — твердил он. Пришлось смириться, хоть сердце ныло от дурного предчувствия.
На свадьбу я подарила молодым квартиру, доставшуюся мне от тётки. Старая, с продуваемыми углами, но разве не благодать для начала семейного пути? Иные и мечтать не смели о таком. Прожили они там недолго — вздумали продать, чтобы вложиться в новостройку на окраине Елатьмы. Я молчала, хоть и видела, что затея плохая. Родители Аграфены, вместо благодарности, стали намекать, будто я обязана добавить денег на их жильё. Наглость их поразила. Разве не я подарила их детям кров? Но сдержалась, не желая ссоры.
Мои опасения сбылись. Аграфена работу потеряла, новую найти не смогла, а их квартира всё строилась да строилась. Деньги таяли, и вот они на пороге: «Матушка, пусти пожить!» Я человек необщительный, Аграфена и подавно — нравом крута, слова лишнего не скажет, а коль скажет — так в лоб. Знала, что жить вместе будет тяжко, но отказать сыну не смогла. Всё-таки семья, как ни крути.
С первого дня обозначила правила: «Дом мой — устав мой. После десятого вечера — тишина. И баста.» Данила с Аграфеной кивнули, и я подумала — слава Богу, договорились. Месяц жили тихо, почти мирно. Я терпела их привычки — вещи разбросаны, ночью не спят, шумят. Но потом Аграфена будто переродилась.
«Мамаша, выключи радио — мешает!» — бросала она, даже не взглянув на меня. Или: «Телевизор ночью громко работал — спать мешал». Моя субботняя уборка им не нравилась — спать, видите ли, хотели до полудня. Подруги мои, заходившие на чай, их раздражали. Однажды Данила не выдержал: «Мать, неужели не видишь, что твои дурацкие порядки нам жизнь отравляют?» Кровь во мне застыла. Мои порядки? Дурацкие? Это мой дом, моя жизнь, мои правила!
«Не дурацкие, — ответила я, сжимая кулаки. — Это моя воля. Вы здесь гости — уважайте.» Данила вспылил: «Понял. Просто хочешь нас выгнать!» Словно оплеухой ударил. Выгнать? Я лишь покой свой берегла. Но он уже вещи собирал, а Аграфена дверьми хлопала. Уехали к её родителям, оставив меня в гулкой тишине.
Вины не чувствую. Далá им всё — и кров, и помощь. А они вздумали мне указывать, как жить в моём же доме. В Елатьме, где каждая щель в полу мне знакома, хотела я лишь одного — тишины. Теперь, когда они ушли, снова могу вздохнуть свободно. Мой дом — моя крепость, и не позволю никому, даже сыну, эту крепость рушить.
Но сердце всё равно ноет. Вспоминаю Данилу маленьким, как он смеялся, бегая по этим комнатам. Хотела для него добра, а вышло — себе хуже. Может, Аграфена его настраивала, может, обида в нём заговорила — не знаю. Иногда думаю: а не слишком ли сурова была? Но стоит вспомнить её колкие слова, его упрёки — и понимаю: иначе нельзя. Мой дом — не просто стены. Это моя жизнь, мой покой, моя душа.
Соседи в Елатьме ужé шепчутся — кто жалеет, кто осуждает. Мне всё равно. Не намерена я жить по чужим указкам. Данила с Аграфеной своё счастье найдут, а я останусь здесь, в своём доме, где каждая вещь — частица моей жизни. Может, со временем помиримся, но сейчас я твёрдо знаю: покой свой никому не отдам.
