**Дневник.**
Мне не верится, что я пишу эти строки. Сегодня ко мне ворвалась моя подруга, Татьяна, в слезах, с трясущимися губами. Глаза её были красными, будто она не спала всю ночь. Она упала на стул, сжала в руках платок и прошептала:
— Ты знаешь… — голос её дрожал, — Андрей, мой муж, последние недели стал чужим. Будто стена между нами выросла. Ходит мрачный, молчит, даже есть перестал как прежде.
Я пыталась выяснить, в чём дело, но он отмалчивался, будто я ему не жена, а соседка. Думала, может, здоровье подвело? Или на работе проблемы? Но оказалось всё куда страшнее.
Вчера он пришёл домой не один. С ним был мальчик. Семь лет. Взгляд Андрея бегал, будто он не мог поднять глаза на меня.
Выяснилось, восемь лет назад, когда я уезжала к матери в Омск, у него случилась связь. Та… женщина родила сына. Он клянётся, что не любил её, что всегда был верен мне. Но ребёнка не бросил. Все эти годы тайком помогал им: деньгами, заботился. А я? Я жила, думая, что у нас счастливая семья.
Теперь у той женщины беда — запила, лишают прав. Мальчика хотят отдать в детдом. Андрей не смог с этим смириться. Привёл его в наш дом, в нашу уютную московскую квартиру, где мы растили нашу дочь, Настю.
Он боялся мне сказать. Потому и молчал, избегал разговоров. Но решился — привёл сына, зная, что это может разрушить всё, что у нас есть.
Мы же крепкая семья! Настя — наше солнышко, шесть лет, вся в отца. Андрей души в ней не чает. А теперь… как нож в сердце.
Я хотела уйти. Собрать вещи, взять Настю и уехать. Но стоит подумать о жизни без него — и боль сжимает грудь. Люблю, как ни больно это признать. Двое суток я ревела взаперти, не в силах смотреть ни на него, ни на этого мальчишку.
Мальчика зовут Ваня. Он — вылитая Настя. Одни глаза, те же черты. Смотрю на него — и сердце жмёт. Он-то чем виноват? Маленький, испуганный, смотрит на меня с надеждой. Как его оттолкнёшь?
Но что мне делать? Я чувствую себя обманутой. Моя жизнь, такая идеальная, оказалась ложью. Андрей восемь лет скрывал правду. А теперь этот ребёнок, живая память о его измене, живёт с нами.
Я пыталась говорить с ним. Он плакал, умолял простить, клялся, что любит только меня. Но как верить? Как принять мальчика, который будет каждый день напоминать о боли?
Настя пока не понимает. Крутится вокруг Вани, тянет его играть. А я не знаю, как ей сказать, кто он. Как объяснить, что у неё есть брат, о котором мы не подозревали?
Татьяна сидела, сжимая пустую чашку, и глядела в окно. — Не знаю, смогу ли простить, — прошептала она. — Но без Андрея… будто часть себя оторвать. А мальчик… он ведь не виноват. Выгнать его? Да как же я смогу? Но и жить так — невыносимо.
Я видела, как она разрывается. С одной стороны — муж, которого любит. С другой — предательство. А посередине — ребёнок, попавший в беду по вине взрослых.
Иногда я злюсь на Андрея до дрожи. Но потом вижу Ваню, его испуганные глаза, и понимаю — он такой же, как Настя. Просто хочет, чтобы его любили.
Что делать? Простить? Принять мальчика? Или уйти, чтобы не видеть ни его, ни мужа? Любой выбор кажется неправильным. Я тону в этом, и никто не протянет руку.
Татьяна вытерла слёзы, вздохнула. — Может, со временем станет легче… Но сейчас я просто не знаю, как жить дальше.
