Татьяна тяжело вздохнула, глядя на кулинарный журнал, брошенный мужем на стол в их московской квартире. Вот уже два месяца, как она оставила работу, мечтая о долгожданной свободе. Она воображала, как будет сидеть в своей комнатке за пяльцами, окружённая лоскутками ситца и шёлка, вышивая узоры, что снились ей долгие годы. Но мечты рассыпались, как январский снег под сапогами прохожих.
Её супруг, Владимир Сергеевич, будто подменился. С тех пор как Татьяна перестала ходить в контору, он словно решил, что теперь она принадлежит только ему. Каждое утро начиналось с новых кулинарных приказов. Обычные щи и гречневая каша его больше не устраивали — требовалось то жаркое под соусом из белых грибов, то пироги с мясом по-сибирски. Он листал журналы и, не спросив её мнения, заявлял: “Завтра приготовишь вот это!”
Владимир Сергеевич тридцать лет проработал директором на заводе, привыкнув командовать и держать всё под контролем. Но дома-то зачем? Здесь он превратился в настоящего деспота. Каждый вечер он составлял для Татьяны список дел на завтра, словно она была его секретаршей, а не верной спутницей жизни. “Ты же теперь свободна, время у тебя — хоть отбавляй!” — бросал он раздражённо, когда она осмеливалась возразить. Его слова ранили, как иглы морозного ветра, оставляя ощущение, что её мечты — пустой звук.
Татьяна пробовала робко напоминать о своём рукоделии. Но в ответ слышала лишь: “Ты что, бездельничать собралась? Я тебе занятие даю, а ты ещё недовольна!” Она чувствовала себя, как зайчиха, загнанная в угол стаей волков. Даже её любимые пяльцы с незаконченной вышивкой теперь пылились на антресолях — времени на них не оставалось.
А ещё Владимир Сергеевич требовал, чтобы она каждое утро бегала за свежими газетами. “К завтраку должны быть новости!” — говорил он, не замечая, как у неё дрожат от усталости руки. Метель ли, ливень — неважно, она должна была идти через весь двор, чтобы он мог читать за чаем, ворча о политике. Татьяна чувствовала себя не женой, а безотказной прислугой.
Вскоре она стала украдкой просматривать объявления в газете. Любая работа казалась спасением от этого удушья. Она мечтала снова чувствовать себя человеком, а не тенью мужа. Но когда Владимир Сергеевич узнал, что она ищет место, он рассвирепел: “Твоё дело — обо мне заботиться, а не по конторам шастать! Я для тебя — первое дело!” Его слова звенели в ушах, как набат.
Почему мужчины вроде Владимира Сергеевича думают, что жёны должны крутиться вокруг них, как планеты вокруг солнца? Разве у неё нет права на свои мысли, на свою радость? Разве она не заслуживает уважения не только как кухарка, но как человек? Эти вопросы глодали её душу.
Татьяна понимала: забота о близком — святое дело, когда тот болен или слаб. Но Владимир Сергеевич был здоров, как бык, а требовал подчинения. Она вспоминала, как ухаживала за престарелой тётушкой — это шло от сердца. Но быть прислугой для крепкого мужа, считающего её труд обязанностью, — унижение. Ей казалось, он видит в ней не женщину, а вещь.
Если бы кто-то так навязчиво опекал её саму, Татьяна почувствовала бы оскорбление. Это было бы, будто у неё отняли право дышать. Она не хотела быть приложением к мужу, но каждый день под его гнётом забирал частичку её души.
Вчера, глядя на новый список дел, Татьяна вдруг осознала: хватит. Она хочет жить, не дышать, творить. Она хочет работу, которая вернёт ей самоуважение. Пусть это будет скромная должность в ателье или место кассирши — лишь бы там она могла быть собой. И, закрывая газету с объявлениями, она прошептала: “Я устала, но ещё жива. И свою жизнь я верну”.
